Она говорила мне, что мы за своими работами и пьянками просвистели все происходящее, что другие, более умные москвичи заранее предугадали солдат и съехали на удаленные дачи. Что наверняка многие из них уже перебрались с дач куда-нибудь в Тверскую область, на болота, жить в полусгнивших домах заброшенных деревень. Что скорее всего мы тоже окажемся на чьей-нибудь даче, или в пустом пионерском лагере, на что я отвечал, что не может такая дорога вести в пионерский лагерь, а она говорила, что может, и мы пили еще, закусывая брудершафтами и сигаретами, спорили о том, откуда эти солдаты и кто их привел, она говорила, что они сами пришли от того, что стало нечего жрать, а я твердил, что их кто-то привел, потому что они все сразу, с танками и стрелять, а она что нет, что сами и потому с танками и стреляют, и по телевизору балет, мы пили еще, закусывая чем пришлось и я не решался, и говорили о боге, и ругали его, и плевали на него, а машину трясло, мы пили и удивлялись, где это нас так трясет, почему это мы одни здесь, и трясет, и нечего есть, и скоро нечего будет курить, а вокруг темно так, и лес...

2

Дверь закрывалась до обидного медленно. Я бежал от этой двери по узкому и бесконечному, прямому, хотя этого я не могу утверждать, но, по-моему, прямому коридору на свет, или что там впереди было, но дверь не уходила назад, она все время была сразу за спиной и постоянно закрывалась, но никак не могла закрыться, хотя я бежал очень долго. И все в такой тишине, только вода капает, и снизу, под решетчатым металлическим полом гулко пыхает огнем, а за стенами стоны страшные и вой. Я еще быстрее, еще, чувствую, что разогнался до огромной скорости, уже не могу тормозить, а дверь все сзади и все закрывается, спереди конец уже, решетка закончилась и река течет, широченная и тихая, даже не течет, а просто есть река, видимо Волга, а за ней поле, туда-то мне и надо, не знаю - зачем, я прыгаю и лечу над этой рекой, все быстрее,